Category: литература

Ненависть

06.12.2019
В который раз находим отклик на наши проблемы, сомнения, страхи и переживания в песнях Высоцкого. Они сегодня злободневны и актуальны как никогда!
Кажется, его "Ненависть" - это крик нашего поколения
Collapse )

Духовное завещание

Последним романом Алима Пшемаховича Кешокова стал «Лъапсэ» («Корни»), который он писал в течение пятнадцати лет – с 1975 по 1990 г.г. Действие романа происходит в двух пространственно-временных планах: западный Кавказ – берега реки Фарс и Черноморское побережье – в середине XIX века, и Кабардино-Балкария 60-70-х годов ХХ века. В центре повествования две Дафарадж – прабабушка и ее правнучка. История жизни одной из них, рассказанная другой, - это символ связи времен и поколений, непрерывной передачи знаний и опыта от старших к младшим. Две эти женщины символизируют адыгский этнос, который вопреки всем историческим трагедиям, годам скитаний и разобщенности, продолжает жить и развиваться.

Collapse )

Алягер ком алягер

Если в детстве вы со своими друзьями во дворе или братьями не распределяли между собой четыре сладостных имени – Атос, Портос, Арамис, и д’Артаньян, значит, скорее всего детство ваше закончилось задолго до 1979 года.

Collapse )

Опьянение вдохновением

В 1954 году Эрнест Хемингуэй получил Нобелевскую премию по литературе на повесть-притчу «Старик и море». В 2000 году Александр Петров получил премию «Оскар» за мультфильм «Старик и море». Но, конечно, художественная ценность этих произведений заключается не в громких титулах, ибо любая премия – это условность и лишь выражение чьего-то мнения.

Collapse )

Лермонтов: Первый постмодернист русской литературы

Весь прошедший год прошел под знаком 200-летнего юбилея Михаила Юрьевича Лермонтова. Вспоминая широкие торжества пятнадцатилетней давности в связи с такой же датой Александра Сергеевича Пушкина, нынешние скромные мероприятия вызывают удивление и даже досаду: неужели Лермонтов не заслужил внимания деятелей искусства, журналистов, ученых, общественности? Но думаю, дело здесь не в заслугах, а в природе творчества Михаила Юрьевича: оно настолько сокровенное, настолько интимное, что даже публичное чтение его стихов кажется исповедальной речью. Читать его вслух можно лишь тогда, когда ты своим состоянием души входишь в этот текст настолько, что он становится твоим собственным, и ты произносишь эти слова уже не от имени Лермонтова – от своего собственного.

Collapse )

Вникая в нюансы лермонтовских текстов приходишь иногда к парадоксальной мысли: здесь очень много постмодернизма, который захватил мировую литературу лишь спустя столетие после смерти Михаила Юрьевича, и в его контексте литература движется до сих пор. Конечно, это лишь элементы того, что позднее назовут постмодерном, и порой такие элементы встречаются и у других авторов, но порой они настолько сильны и влиятельны в метатекстовом пространстве Лермонтова, что вполне могут восприниматься как определяющие векторы его сознания, а значит и творчества. Рассмотрим по порядку некоторые из них.

Collapse )
Эпилог
Гений Лермонтова всегда был даже не впереди – над своим временем, может быть, он и сам порой не осознавал, что нечто похожее на созданное им спустя сто лет будут называть самой прогрессивной и революционной литературой. Каждая эпоха считает, что вплотную подобралась к той точке, куда смотрел Михаил Юрьевич, но, добравшись, понимает, что путь еще не близок – взгляд поэта вновь устремлен далеко вперед. Дмитрий Мережковский когда-то назвал его поэтом сверхчеловечества, мне сегодня хочется сказать, что это была первый русский постмодернист, но совершенно очевидно, что Лермонтов не вмещается в какие-то определения и рамки литературных течений – он сокровенное переживание читателя, поэт души человеческой и надмирной звездной гавани.

Мое виртуальное общение с Нальбий Кушу

Я стараюсь по достоинству оценивать знакомства с уникальными людьми, которые мне преподносит судьба. Даже если они такие по-настоящему дистанционные, как с Нальбий Кушу. Просто недавно мне попала в руки маленькая книжечка с его эссе на литературные темы. Я все прочитала, и теперь нахожусь в каком-то странном состоянии: с одной стороны не верится, что это написал 16-летний парень (сейчас ему уже немного больше), с другой стороны, причин не верить в это у меня нет - авторская индивидуальность проявляется во всем.

Вроде бы все просто: Нальбий рассуждает о прочитанном: и в стиле, и в композиции чувствуется ученическая рука. Но какое у него глубинное проникновение в законы жизни, законы любви, законы психологии! Здесь так много подлинного: чувства красоты, боли, сострадания, любопытства, искренности. Наверное, если задатков этих чувств нет в человеке, по-настоящему читать литературу он не может. Нескромно скажу, я считалась в школьные годы лучшей «сочинительницей» класса – так вот, хорошо, что мои незрелые опусы учителя не могли сравнить с работами Нальбий. Хотя я очень много совпадений нашла (например, я тоже делала сравнительный анализ «Гранатового браслета» и «Митиной любви» но не буду их перечислением утомлять вас. Поделюсь впечатлением о некоторых мыслях и отрывках автора.

В первую очередь, я пробежала глазами содержание. Какие названия, сейчас так уже не умеют называть – это подлинная лирика: так мало слов – так много возможностей для читательских догадках о чувствах и мыслях: «Улетели журавли», «Твои небесные черты», «Чародей стиха», «Жить высоким», «Мой Чехов». В лингвистической теории текста заглавие считается одной из самых сильных позиций – ведь это имя текста, это первые его слова, которые воспринимает читатель. Их значимость и прагматике текста, и в его эмоциональном восприятии трудно переоценить.

Я читала все эссе по порядку, каждый раз готова все больше удивлялась (под конец книги, правда, уже почти привыкла к этому), но въелся мне в сознание текст про Велимира Хлебникова «Чародей стиха». Написанный очень художественно, он превращается в какое-то путешествие по внутреннему миру поэта, его настроению. Как это сложно – поймать настроение, почувствовать его. Помню, я как-то спросила у Александра Сокурова, кто его любимый русский поэта, он ответил, что Лермонтов и Тютчев, а потом добавил: «Я люблю и уважаю многих, понимаю их значение для литературы, но этих двоих я чувствую: как они сидели, как говорили, как вели себя…». Вот и мой виртуальный (да-да, именно так) собеседник Нальбий Кушу «вошел» во внутренне состояние такого необычного и такого неожиданного Хлебникова: «Одни о чем-то размышляют, другие что-то делают, курят… а тот, худощавый, высокий, стоит один там вдалеке, в темноте. Стоит, смотрит за окно - пасмурно». Не зря я вспомнила Александра Николаевича – этот очерк написан очень по-сокуровски, его ритм подошел бы тихому голосу режиссера. Очень трудно написать о поэзии так, как получилось у Нальбий, – без пафоса, да почти без эмоций, но с подлинными чувствами. А ведь в нашем восприятии стихов они редко бывают однозначными, а тем более осознанными: другой великий поэт Владимир Маяковский описал это ощущение очень метафорично («…долго ходят, разомлев от брожения, и глупо барахтается в тине сердца глупая вобла воображения…»).

Еще одно эссе запало мне в душу – о Чехове. Буду честной, не из-за рассказа, о котором идет речь, даже не из-за самого Чехова, а из-за одной фразы: «И с каждым произведением Чехова я становлюсь счастливее…». Для того мы и читаем книги – чтобы стать счастливее. Когда рука тянется к знакомым корешкам потертых томов, то для того, чтобы вернуть тебя в то состояние, в которое привели тебя слова, запертые в этой книге, когда ты открывал их для себя в первый раз. Если ты нравишься себе таким, каким тебя делает определенный писатель, то всегда будешь к нему возвращаться. Для меня такими стали Генрих Гейне, Фазиль Искандер, Сергей Довлатов, Анна Гавальда, а для Нальбий – Антон Павлович Чехов (к которому у меня какая-то особенная нежность).

Вот так я читала эти эссе и в чем-то соглашалась с их автором, о чем-то спорила, комментировала, предлагала свои варианты – общалась, одним словом. И чем не виртуальное общение без интернета? По-моему, самое настоящее!

P.S. Эти строчки я прочитала сразу после того как впервые увидела Майкоп и почти влюбилась в него, наверное, поэтому они для меня словно бы согреты сентябрьским солнцем тех первых минут знакомства с городом (и так напоминает мои отношения с Нальчиком): «К великом счастью, Майкоп имеет свое лицо. (Разговор об этом – отдельная тема). И мне нравится гулять по знакомым улицам, встречать друзей, возвращаться домой и видеть лица своих родителей, родственников. Мне нравится природа города – много деревьев и чистый воздух. Мне приятны старые дома со своих духом и воздухом. Мне нравится бывать на улицах и разговаривать с городом. И я надеюсь, что никогда не забуду его и свой дом».